Почему последствия московского политического кризиса на выборах будут очень серьезными?

 

Президент Союза правых сил Леонид Гозман, побывавший на субботнем митинге на проспекте Сахарова, считает, что власть поставила себя в безвыходное положение и не решится выполнить ультиматум организаторов о регистрации всех независимых кандидатов. Таким образом, неспособность верхов и нежелание низов воспроизводит условия, которые раньше принято было называть «революционной ситуацией»

Контекст

Недооценка противника — в данном случае, народа властью — неизбежно приводит к серьезным осложнениям. Закон о московских выборах на тот момент, когда его принимали, выглядел с точки зрения начальства идеально. Партиям, представленным в городской думе, то есть своим, собирать подписи не надо. А всяким там горлопанам ставятся заведомо невыполнимые условия: три процента избирателей округа, да еще и в кратчайшие сроки, да еще чтобы слова не вылезли за квадратик, а вместо «город» не написать «гор.» и так далее. В общем, три мешка проса да три мешка еще чего-то. А потом-то, конечно, на бал, милости просим.

Но тут пришла фея. Она приняла образ сотен молодых людей, которым просто никто не сказал, что эта работа невыполнима в принципе. И они ее выполнили.

Добавило неприятностей то, что «Единая Россия» стала столь отвратительна москвичам (думаю, не только им), что выбраться под ее брендом невозможно. Ее кандидаты проиграют даже в подброшенных бюллетенях. Пришлось объявить своих прикормленных независимыми. А поскольку закон писался, как всегда, не для себя, а для «пипла», начальство просто забыло, что теперь-то подписи надо собирать и их людям тоже. Нарисовали, конечно, дело нехитрое, но эти фальсификации столь очевидны — никто фактически не видел на улицах Москвы сборщиков за провластных кандидатов, тогда как оппозиционеры стояли на каждом углу, — что вполне могут произвести эффект мины замедленного действия. Преступление ведь не только в том, что не регистрируют тех, кто подписи собрал, но и в том, что регистрируют тех, у кого этих подписей нет. И соучастниками этого преступления будут не только технические работники, но и будущие депутаты. Это все, конечно, лишь мое оценочное суждение. Но мина может взорваться в любой момент, разрушив столь долго стоявшую и казавшуюся стабильной конструкцию.

Когда в 2011-м смухлевали с подсчетом, народ возмутился наглостью, но не испытывал особых симпатий к обделенным структурам. Людям на Болотной было, в общем, наплевать, сколько голосов украли у КПРФ или у эсеров. Раздражало презрение к народу, а не манипуляции со структурой Думы. Сейчас же есть живые, пользующиеся поддержкой люди — независимые кандидаты, есть те, кто поставил подпись, а им сказали, что их вообще не существует. Уровень хамства, бывший и тогда высоким, сейчас зашкаливает и стал персонифицированным. Тогда протестующие были только против, сейчас они еще и за.

Протест

В Новопушкинском было 2 тысячи человек. На Сахарова — 24 тысячи. Столько давно не собиралось.

По моим наблюдениям, процентов семьдесят моложе 30. Эти ребята не помнят не только советской власти, но и 90-х — системообразующей конструкции нашей пропаганды. А значит, рассказ о том, как Путин победил это лихое наследие, мимо.

Полиции было немного — всего несколько автозаков по периметру. Ничего похожего на заполненный «космонавтами» город, к которому мы уже, к сожалению, привыкли, не было. Власти не ждали резких действий со стороны организаторов митинга — понимали, что те еще надеются договориться.

Публика на митинге была в основном либеральная. Но заметны были и люди с красными флагами. Правда, один из них сказал мне, что они, мол, не от Зюганова, которого тут же и обругал матерно, — они какие-то независимые коммунисты, не те, которые в Думе. Но была и экзотика. Дважды я видел советского вида женщин с плакатиками: «Квачков — наша надежда». Правда, вели они себя мирно.

Все удачные митинги, как счастливые семьи по Толстому, похожи друг на друга. Со сцены говорят именно то, что собравшиеся хотят услышать, — в этом и состоит искусство выступления на митинге. Ораторы задают публике вопросы, на которые она готова отвечать единодушно и не задумываясь. «Это наш город», «Мы придем еще» и так далее. Все это, однако, имеет глубокий смысл: люди укрепляются в вере в себя, в грядущую победу, в своих лидеров.

Кстати, о лидерах. Митинг не был лидерским. Симпатизируя ораторам, люди пришли не столько выразить поддержку лично, сколько защитить чувство собственного достоинства. Это вообще мощный стимул. Недаром украинцы назвали свою эпопею 2013–2014 годов «революцией достоинства».

Взаимопонимание между сценой и площадью было, но не всегда. На проклятия в адрес властей реакция была вполне мощной, а вот на более абстрактные оценки — до чего, мол, Путин довел страну — куда более прохладной. Раздражение в адрес властей в основном эмоциональное и даже, по Синявскому, стилистическое: достали!  Для взрыва, кстати, этого «достали!» более чем достаточно.

Все обещали стоять до конца и заверяли в единстве всех незарегистрированных кандидатов. Из опубликованного уже после митинга заявления я, правда, не понял, что они собираются делать, если к выборам допустят лишь некоторых из них — а это вполне возможная стратегия мэрии, которая может выбрать тех кандидатов, у кого шансы на победу минимальны. Сохранится ли «один за всех» (хотелось бы) или каждый пойдет своим путем? Но, кроме этого, было высказано два предложения — оба Навальным.

Во-первых, если не получится победить, то можно отомстить — провалить всех, кто от «Единой России». Для этого нужно «умное голосование». Накануне выборов получите, мол, инструкцию, за кого голосовать. Этот кандидат — неважно, что он собой представляет, — пройдет, а те, от «Едра», пролетают. Это вполне разумно. Я, может, так и поступлю, если настоящего кандидата по моему округу не зарегистрируют. Но здесь неизбежен внутренний протест: почему это я должен голосовать по приказу, а также подозрение в возможной коммерциализации этой процедуры. Оба сомнения я слышал от людей, стоявших вокруг меня.

Во-вторых, «ультиматум». Мол, даем вам неделю, регистрируйте, тогда все простим. А нет — через неделю придем к мэрии. Этому предложению аплодировали, но уверенности, что да, так и сделаем, я в толпе не почувствовал.

Прогноз

Власти явно испугались. Один из признаков — навязчивые повторения пропагандой слов о том, что народу было мало, что там были украинцы и несовершеннолетние, что на одного кандидата пришло всего вот столько и прочее. Начальство уговаривает само себя или пытается убедить одного, самого главного для них человека в стране, что все под контролем, понимая, что все рушится?

Ситуация сложилась очень тревожная. Ни независимые кандидаты, ни власти не могут отступить, не потеряв лица. Предложенный «компромисс», кстати, по сути, представляет собой требование полной и безоговорочной капитуляции, на которую, конечно, никто не пойдет. Полагаю, это очевидно обеим сторонам. Властям трудно отступить даже в мелочах. Ведь понадобится «сдать» кого-то из исполнителей, а как тогда проводить следующее мероприятие, которое тоже будет называться выборами? Люди же откажутся выполнять приказы.

Наиболее вероятным сценарием следующей субботы мне кажутся перекрытые подходы к центру, превентивные задержания публичных фигур, жесткий разгон. В «диалоге» между властью и оппозицией слово предоставляется уже исключительно товарищу Маузеру. Последний шанс разговаривать нормально, условием чего был допуск независимых кандидатов, которые, как ни странным это кому-то покажется, принимали безумные правила и готовы были к нормальному взаимодействию, упущен, кажется, навсегда.

Назначенной на субботу революции, конечно, не случится, как не случилось ее, например, в день Кровавого воскресенья. Но отец Георгий Гапон сказал тогда: «У нас нет больше царя». И царя, хоть и не сразу, но не стало.

Добавить комментарий

Войти с помощью: